Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

Однако внутри было повеселее, и Корольков с удивлением увидел на стенах храма современные картины. Стало интересно, в какой такой связи в религиозном учреждении вдруг оказались работы явно современных авторов, причем совершенно точно не божественного содержания, и Саша, с трудом сформулировав вопрос, обратился за объяснением к Мишелю. Тот, старательно выводя слова, объяснил молодому доктору, что это выставка современных пейзажистов.

«Оч-ч-ч-ень интересненько, — удивился Саша. — Надо будет Серому рассказать! В православных храмах такое просто немыслимо представить! Демократично, ничего не скажешь!»

До Монмартра очередь дошла нескоро, ближе к вечеру, когда на подернутом мелкими полупрозрачными облачками небе завязался красноватый закат. Долго бродили по кривым и косым улочкам старейшего парижского района, разглядывали кафешки на два-три, а то и — удивительно! — на один столик. Столики стояли прямо на тротуаре, однако в тот день на улице было всего восемь градусов тепла (вот она, европейская зима!), и народ в основном жался во внутренних залах этих крохотных заведений.

— Вот этому кафе, — вещал Мишель, повернувшись к группе докторов и шагая спиной вперед, — триста пятьдесят лет, господа! Оно было здесь всегда в таком виде, в котором существует сейчас. Давайте зайдем внутрь!

Как он себе это представлял, Саша предположить мог с трудом: площадь кафешечки составляла максимум пятнадцать метров, и помещалось там при этом пять столиков, стоящих практически вплотную друг к другу. Конечно, вся группа туда не втиснулась, и, потоптавшись в пороге, профессора и доценты, а также молоденький доктор из Новосибирска, на которого вышеупомянутые профессора пялились, словно он сбежал из зоопарка, вышли восвояси и двинули дальше, на площадь Тертр — тот самый пятак, где работают испокон веков художники.

Художники были самые что ни есть настоящие: многие в беретах и почти все — с небрежно намотанными на шею шарфами. Кто-то работал, прямо здесь, на улице, рисуя портрет сидящего напротив туриста или его дамы. Кто-то сидел просто так, болтая о чем-то с соседями по цеху и предлагая толпящимся туристам свои картины. Саше приглянулся один пейзаж: вид на Монмартр сверху, видимо, решил он, со стороны стоящего на горе храма — базилики Сакре-Кёр. Однако рассудив, что ни художник, ни его работа — небольшая акварель размером чуть больше альбомного листа в простой деревянной раме — никуда не денутся до завтра и даже до послезавтра, и купить ее он сможет потом, когда Вадик повезет своих подопечных, как он обещал, «по своим местам».

«Попрошу его заехать сюда, — думал Корольков, — да и все. Тем более ни болгарин, ни серб на общей экскурсии не были, и есть большая вероятность того, что и в Париже они впервые. Вот и сгоняем все вместе».

Так оно впоследствии и вышло, однако в этот предвечерний час Саше предстояло совершенно неожиданно испытать еще такую бурю эмоций, что улеглись они только под утро, когда стрелки часов в его тесном, но очень уютном номере отеля «Grand Voyage» уже подползали к пяти…

— Ну а теперь, дамы и господа, прошу, давайте поднимемся к храму, — показал рукой Мишель.

Поднялись на горушку и зашли в базилику Сакре-Кёр. Обойдя ее внутри по периметру, народ пошел покупать свечи. В Нотр-Даме, кстати, тоже продавались фирменные, как определил для себя Саша, свечи, но покупать их не стал: денег было в обрез. «А еще Таньке надо будет купить что-то из косметики, — думал он. — Ну их, свечи эти… Серому не надо, он православный священник, у них там вечно с католиками какие-то терки. Оставлю лучше деньги на своих дам: Дину Фёдоровну, Суламифь Рувимовну и Танюху». Актуальной пассии в тот период у доктора Королькова не было, поэтому вопрос о покупке еще одного флакона духов, кроме тех, что были запланированы, не стоял.

Саша вышел на воздух и взглянул на Монмартр как раз с того ракурса, что был на понравившейся ему акварели лентяя-художника, который продавал ее. «Кстати, я что-то не спросил даже, сколько он за нее хочет», — подумал Корольков, и вдруг его словно прострелило: вид с храмовой горы показался ему до боли знакомым, и внутри, там, где (а с некоторых пор Саша точно знал, что именно там) находится тот самый двадцать один грамм неизвестной науке материи, которая зовется душой, возникло ощущение дежавю.

«Я был здесь когда-то! — в панике думал он. — Совершенно точно был! Так же горел красным светом закат, но горел не ярко, а словно в дымке… И ветерок дул так же в лицо… И я смотрел на эти дома внизу, и на это небо, и на этот закат, и было мне тогда необыкновенно радостно и спокойно. В груди не было этой черной дыры, которая так саднит иногда, особенно если приснился вдруг тот сон… Сон! Это был сон…»

И тут его накрыло: он вспомнил. Задохнувшись от этого воспоминания, Саша хотел стряхнуть его с себя, забыть, отвлечься. Но не смог.

Лето 1993 года

Поговорить с Катей у него никак не получалось: ни во вторую их встречу, ни потом. Когда он приходил, разговаривать вдруг становилось некогда, а когда ранним утром потихоньку уходил, терзая себя обещаниями, что больше никогда сюда не вернется, Катя еще спала. Так прошла неделя.

В тот день произошло событие, которое вдруг расставило все на свои места, а Саше принесло, наконец, твердое понимание того, что уйти от этой девушки просто так он уже не сможет.

Почему-то осознание этого факта дало ему абсолютно не то, чего он ожидал: он не злился на себя за малодушие и отсутствие воли, а совершенно неожиданно ощутил радость и спокойствие, и боль в груди, которую он все принимал за межреберную невралгию, потихоньку догадываясь, что болит все-таки не тело, а душа, прошла.

Была пятница, и с утра Саша сдал сложнейший зачет, что дало допуск к экзамену: очередной шаг